Опухоль

или в гостях у знакомого хирурга 

 

Фух, шестой этаж. Идти по ступенькам было тяжело, потому что задерживал дыхание – ненавижу больницы и их запах: лизола, столовой и хвори. Физически, до тянущего чувства под ложечкой, ощущаю боль накопившуюся за годы в их стенах. Но сегодня я здесь не по нужде — в гостях. Перед старой, знакомой белой дверью пусто. Сегодня отчего-то возле нее не топчутся люди в гипсе и бинтах.

— Разрешите?

Из глубины кабинета поверх спущенных на кончик носа очков на меня щурятся близорукие глаза. Наконец решив, что лучше все же взглянуть через них, человек высоко поднимает подбородок и тут же растягивает одутловатое рыхлое лицо в улыбку.

— Боже мой, я так рад тебя видеть! Заходи, дорогой.

Я двинулся по узкому коридору задевая плечами стены, обшитые корковыми панелями. На середине пути меня встретил резкий и строгий вопрос:

— Что болит?

— Да ничего, В. Г. , просто в гости решил зайти. Тем более я не с пустыми руками – подарок небольшой принес.

Тон со строго переходит в снисходительный, а затем в приветливый:

— А… ну заходи.  Я так рад тебя видеть! Заходи, присаживайся.

Протиснувшись наконец через коридор, пространство которого сужали запыленные полки с анатомическими атласами, я раскланялся с портретом Марии Каллас, висевшим над рабочим столом. Кабинет моего знакомого врача мало был похож на обитель хирурга. Его скорее можно было принять за каморку антиквара или музыканта. В ней пахло книгами, старыми стенами и трубочным табаком. Только изредка этот запах нарушала крошечная раковина. Булькая, она заполняла комнату канализационным запахом. «Фу, опять говном потянуло», — бурчал обычно врач и открывал пошире окно, до которого он мог дотянуться не вставая с кресла.

— Ты садись, садись – не стой.

Свободной была только одна винтовая табуретка. Такие раньше ставили или перед пианино или в перевязочных. Эта была явно медицинской, судя по облупившейся белой масляной краске. На ней лежала брошенная хирургическая роба в свежих пятнах крови. Стараясь не попасть в них пальцами, я аккуратно взял и переложил халат и брюки на кушетку. Места было так мало, что усаживаясь, я все-таки стукнул ногой по коленке Артема, но тот правда ничего не почувствовал.

Артем – красивый, загорелый молодой человек. Я его видел второй раз и оба раза сталкивался с ним у своего знакомого врача. Артем происходил из известной украинской спортивной семьи, и сам одно время посвятил себя профессиональному спорту. Однако спортивная карьера не задалась, а внешняя привлекательность и заслуги родителей – оказались достоинствами бесполезными. Последнее несколько лет он загорал и подрабатывал в райском для всех русскоговорящих буддистов и причисляющих себя к их сонму уголке – Гоа. Архангелы в этом раю оказались достаточно жесткими и теперь запястья Артема украшали шрамы, при сильном вздохе у него хрустели ребра, а бедро, в которое я попал, ничего не чувствовало, поскольку там был перебит нерв. Он говорит, что индийские полицейские были науськаны конкурентом-земляком. Провисев несколько дней привязанным под потолком в отделении полиции и регулярно избиваемым бамбуковыми дубинками, теперь Артем у нашего общего знакомого врача, «дяди Вовы», как он его называет, по необходимости.

— Чуть не забыл! — Врач вскочил и начал рыться в окровавленной робе, которую я совсем недавно, стараясь не показать брезгливость, перекладывал. С победоносным видом он извлек из ее складок окровавленный бинт и, не выпуская его из рук, начал рыться в ящике стола. «Да где же она?», — бормотал он, открывая то один, то другой ящик. «Ну-ка дай-ка», — он протиснулся между нами с Артемом, и, почти на четвереньках начал обыскивать книжные стеллажи. «Ага! Вот ты где!», — победоносно сияя, он откуда-то извлек майонезную баночку и, продолжая в одной руке держать сочащийся сверток, попытался протереть её изнутри пальцем. Завершая процесс стерилизации, хирург дунул в емкость и поставил ее на стол. Ловко орудуя пинцетом он развернул бинты и на дно банки упала пророщенная мясистая горошина, тянувшая за собой сопли прожилок. Бинты полетели в мусорную корзину, пинцет – в ящик стола. Скрипнула дверца старого карликового барного холодильника, стоящего рядом со столом, и из него извлеклась полуторалитровая бутылка из-под минеральной воды «Моршинская». Плеснув из нее в банку, хирург словно вслух напоминая себе произнес: «надо отдать на гистологию».

— Это чего, дядя Володя? – живо поинтересовался Артем.

— Оперировал сегодня. Одну опухоль вырезал с головы.

— А вторую?

Его вопрос остался не услышанным, тема резко менялась:

— Так, значит две недели наблюдаем, если прогресса не будет, будем оперировать ногу. Понял?

Артем понурился.

— Так, а что у тебя? – повернувшись ко мне в своем старом офисном протертом стуле, спросил доктор.

— Да не ничего не болит, честно!

— Ой, я так рад тебя видеть! — в очередной раз заверил меня, мой доктор

— Помните, обещал вам кованный кухонный нож? Вот, брат из Узбекистана привез – «пчак» называется. Отлично по мясу и овощам работает, нахваливал я, извлекая здоровый тесак в кожаных ножнах. Хирург театрально охнул, изобразив удивление. Нож был извлечен, придирчиво осмотрен и отправлен в ящик стола.

— Ну что, выпустят Юлю? – спросил доктор. Он хорошо помнил о моем журналистском прошлом, поэтому, если не надо было накладывать мне швы, отправлять на рентген или разрабатывать порванное сухожилие, тема наших разговоров сводилась к одному – судьбам страны и политике. Однако в этот раз его мой ответ немного обескуражил:

— Если честно, мне все равно.

— ???

— Вы думаете её выход на волю что-то кардинально изменит? Мир засияет новыми красками, а в нем воцариться справедливость, честность и доброта?

— Не думаю. – уверенно произнес врач.

— Так зачем задаваться размышлениями о судьбе одного подонка. Вам не хватает тех, что на воле и при власти?

— Тоже верно. Та-а-а-к, — резко меняя тему произнес он. – Ты есть будешь?

— Я нет.

— А ты, — обратился он к Артему?

— Дядя Володя, вы же знаете, я всегда хочу есть – лукаво произнес тот. Следы побоев не портили его загорело лицо и аппетит.

На столе сначала появилась пол-литровая банка красной икры. Затем тарелка с охотничьими колбасками. Огромный кусок сливочного масла в пергаментной бумаге и стопки. Каждый новый продукт будто бы случайно задевал незакрытую баночку приготовленную к отправке на гистологию. Опухоль в ней недовольно булькала и скользила по дну. И уж совсем недовольной она казалась когда из той же полуторалитровой бутылки, которой готовили ей ванну, залили сосиски. Чиркнула спичка и на них заиграли язычки синего пламени. Не знаю почему, но все мои знакомые медики едят сосиски именно так.

Колбаски шкворчали, покрывались выступающим жиром и дразнили обоняние. Мария Каллас, наблюдая за плебейской обеденной суетой, презрительно поджала губы. С противоположной стороны стены одобрительно причмокивал Луи Армстронг.

— Дядя Володя, а ничего, что мы у вас в кабинете шашлыки жарим? – ехидничал Артем.

— Да ничего. Сиди, я сейчас еще хлеба у нянечек возьму, а то ты ж не наешься – вспархивая буркнул хирург.

Не прошло и минуты он вернулся с миской, какие еще остались только в больничных столовых, доверху наполненной свежим черным хлебом. Водружая ее на стол, была снова задета банка с опухолью. Та отъехала на угол стола.

— Так, а из какой бутылки я сосиски поливал? – строго спросил доктор, рассматривая две одинаковые стоящие на столе бутылки из-под минералки.

— Вот этой, — с твердой уверенностью указал на одну из них пальцем Артем.

— Убери, нах, а то опять перепутаю и хлебну, а мне еще в операционную.

Спиртовый бутыль испарился. Вместо него на стол водрузился коньяк.

— Ты за рулем, пить будешь? – вопрошающий взгляд поверх очков на меня.

— Неа. Можно.

В две стопки и одну кофейную чашку был разлит коньяк.

— А у меня вот этот любимый нож. – Вместо подаренного только что из ящика стала показался тесак представляющий собой нечто среднее между ампутационным ножом и топориком мясника. Им были отколоты пол сантиметровые куски масла, которые были водружены на хлеб.

— Вот скажи, когда мы лучше заживем? – спросил у меня доктор, протягивая бутерброд с красной икрой и стопку.

— Никогда! – ни секунды не колеблясь отрезал я, приняв еду и питье. — Беда этой страны, что мы даже не представляем на сколько плохо в ней дела. Вот вы, например, скажите, как сегодня дела в здравоохранении?

— Как, как – хуево! – почти огрызнулся врач.

— Вот видите, а теперь представьте, что так во всем! В образовании, армии, милиции, ЖКХ, машиностроении и у земледелов. За 20 лет мы ничего, ровным счетом ничего не создали нового. Более того, мы разрушили почти все и точка невозврата пройдена давно. Теперь, даже если мы захотим, воссоздать — это будет нелегко, скорее даже невозможно. Специалисты или разъехались, или вымерли. Технологии и промышленность — на уровне прошлого века. Мы медленно умирающая страна и в этом и заключается особая трагедия – в том, что м-е-д-л-е-н-н-о! В том что она наконец умрет иногда сомневаются даже сами провидцы – так затянулись предсмертные судороги.

Мы не голодаем. Не наги и не босы. Некоторым даже удается подумывать над приобретением кредитной машины или квартиры. Но эта стабильность обманчива. Однако когда большинство населения поймут это, будет поздно. Мы ухнем вниз. Не думаю, что страна погрузится в хаос, голод и братоубийство. Скорее просто будет влачить существование страны третьего мира. Возможно, что многие украинцы даже и не почувствуют, как страна прейдет в этот состояние. Либо потому, что они очень состоятельны, либо потому что уже давно влачат такую жизнь.

— Думаешь изменить это нельзя?

— А кому? Этой стране не повезло куда больше чем другим. Ее элиту – самых активных, храбрых и патриотичных уничтожают почти 250 лет! Сначала Екатерина выкосила казаков, потом Сталин и большевики. Нынешняя власть продолжает начатое. В этой стране не остается людей способных к самостоятельному рассуждению не говоря уже о действии. У меня за последние полгода трое друзей переехали заграницу и еще с десяток знакомых. У вас разве не так?

— Так, — горестно вздохнул врач, — сына в Канаду отправляю и жалею, что сам не решился уехать.

— Ну вот видите. Вы же не думаете, что вот они смогут — И, стараясь не уронить икру с бутерброда, я махнул им в сторону фотографии на которой мой врач стоял между двумя известными братьями боксерами, один из которых уже и не боксер… и не политик.

Хирург обернулся след бутерброду, словно что-то вспоминая посмотрел на снимок и только махнул головой.

Войдя в раж, я продолжал солировать:

У этой страны могут два варианта эволюционный и революционный. На эволюцию, даже если она пойдет в правильном направлении, ни у нас с вами, ни у страны нет времени. Революционный – вы готовы выйти на улицу и, если придется пожертвовать собой?

— Упаси Боже!

— Вот видите. Боюсь, что и мы с Артемом тоже. – улыбнувшись я посмотрел на своего соседа, тот сосредоточился на уничтожении последней сосиски. – Есть кстати другой вариант революционного пути – фантастический. Предположить и надеется на то, что к власти придет человек с качествами диктатора, по-другому у нас же никак порядок не навести, но при этом остающегося патриотом и желающего своей стране добра. Как вы думаете: каковы шансы на обретение страной такого правителя?

Вместо ответа доктор поддался вперед и попытался изобразить роденовского мыслителя, горько опершись о стол и зацепив локтем тарелку. Та, отъехав, ударила открытую банку. Опухоль недовольно булькнула.

Удовлетворенный произведенным эффектом и повисшей тишиной я наконец впился в бутерброд с икрой. С ним в зубах я и обернулся на открытую дверь. Туда же вперился Артем, дожёвывающий сосиску. В ней стояла низкорослая женщина лет пятидесяти в уродливом розовом свитере воротник которого начисто лишал ее плеч и шеи, обтягивающих живот лоснящихся брюках и зеленом шерстяном берете. Одна рука ее была на перевязи, вторая держала огромный рентгеновский снимок.

— Здравствуйте. Я ось до вас. Можна?

— Закройте дверь! Не видите – я занят! – раздраженно прорычал доктор.

Повисшая тишина, чувство неловкости и тон хозяина кабинета несколькими секундами раннее испортил мне аппетит. Спокойно жевать бутерброд, пусть даже с икрой, осознавая, что там за дверью толпятся страждущие, больные и немощные я уже не мог. И чашка коньяка мои нравственные терзания не облегчала.

— В.Г., пойду я. Спасибо за гостеприимство.

Врач наконец-то поднял голову и оторвался от стола. Обведя взглядом комнату, он сфокусировал на мне свои близорукие глаза.

— Ой, я так рад, что ты пришел! – На этих словах он достал телефон и поднес его почти к самому носу сильно щурясь. – У-у-у-у. И мне скоро в операционную бежать. Так, доедай быстрее, — скомандовал он Артему, — а ты заходи почаще.

Прощанье вышло скованным – было не до теплоты рукопожатий. Беспокоила мысль о том как выйти из кабинета, возле которого уже галдели пациенты. Собравшись духом я распахнул дверь и, стараясь не встречаться взглядом, с мгновенно замолчавшей очередью, прошмыгнул на лестницу. Не люблю я больницы!

Реклама
  1. No trackbacks yet.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: